Итак, прежде чем обвинять в очередной раз меня в спаде интереса, ну как и ИИ, сообщаю специально недокопирайтеру типа дождичек, коя на пару с миколаевскэ одминэ всё еще за мной следят. Люблю своих поклонников!
Отвечаю:
а) эпоха форумов всё.
Сильные форумы живут, мёртвые, как у меня, ибо я пофигист, либо чахнут, либо не имея никакого контенту вообще (а последний выпуск жорнала, мы помним, что был при покойной Оксане, пока идиотка из Камышина, не умевшая фильтровать свой язык, поговаривают, вроде померла, не развалила всё, в результате более адекватная часть ушла, поняв, что ловить нечего), либо закрываются.
Эксклюзива не было, да. За счёт этого шиза.нет, лунэ, срушэ. ру, и сакура не выживают, и идут по закрытию.
б) сам контент. Перепечатывать много ума не надо, особенно воровство с форума лудоманов. *хохочет, вспоминая брата*.
Можно, конечно, говорить всё, что угодно. Но Потерянная, Пайлотт и я - оказались правы. Именно указанные мной персы разрушили детище Оксаны.
Надо уметь видеть дальше собственного носа, а не проклинать человека, которого ты, даже, дурочка дождливая, не знаешь лично, который 6 лет назад ушел и не жалеет нисколько, ибо реально новые этапы идут.
Офтопик
0.1 — Прощание.
Утро пахло кофе, железом и чем-то неуловимо горьким — как будто боль просочилась в воздух.
Кухня тонула в мягком, молочном свете лампы. За окном, под окнами, гудел старый ЗИЛ — его мотор работал на низких оборотах, будто сердце, не желающее останавливаться.
Карина сидела, завернувшись в клетчатый плед, и смотрела, как Андрей натягивает форму. Он двигался медленно, с каким-то почти священным спокойствием, словно хотел запомнить каждую мелочь — шорох ткани, скрип ремня, запах табака.
— Снова не поешь? — тихо спросила она. — Тебе нужно позавтракать, любимый.
Он усмехнулся, застёгивая ремень, и достал свой “Винстон”.
— У нас там кормят.
— Кормят… — повторила Карина, чувствуя, как где-то под сердцем сжимается что-то живое.
Она знала. Женщины всегда знают.
Это не командировка. Это билет в одну сторону.
Второе задание — у таких редко бывает третье.
Андрей подошёл, коснулся её щеки — пах железом, сигаретой и дорогой.
— Не делай из меня жертву, Карин. Я просто работаю. Ты же понимаешь, кроме меня — никто.
— А я просто жду, — ответила она.
Молчание упало между ними, тяжёлое, как мокрый песок.
Кот Мурзик, подобранный с прошлой командировки, прыгнул на подоконник и толкнул горшок с орхидеей. Земля высыпалась на пол, как символ того, что уже не вернуть.
Андрей достал из кармана маленький крестик на чёрной нитке — потёртый, с трещинкой.
— Возьми. На удачу. Верну, когда приеду.
Карина посмотрела на него и вдруг спросила:
— А если не приедешь?
Он замер. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, что появляется у людей, которые уже всё решили.
— Тогда считай, что просто задержался.
Он подошёл ближе, шепнул:
— Передай письмо Арине. В комоде. Когда придёт время. И, пожалуйста, не разговаривай с ней до этого. Я не хочу, чтобы она всё знала.
Карина кивнула, не в силах произнести ни слова.
— Позаботься о папе, — добавил он. — Я люблю тебя. Вернусь — поженимся. Жаль, вчера не получилось, зуб болел. Всё ещё болит.
Когда дверь за ним закрылась, Карина долго стояла у окна.
По её щекам текли слёзы, а во дворе уже ревел мотор.
Дождь капал, смешиваясь с грязью и дымом.
И в воздухе ещё долго стоял запах кофе, сигарет и железа — запах прощания, которое не назвали прощанием.
Утро пахло кофе, железом и чем-то неуловимо горьким — как будто боль просочилась в воздух.
Кухня тонула в мягком, молочном свете лампы. За окном, под окнами, гудел старый ЗИЛ — его мотор работал на низких оборотах, будто сердце, не желающее останавливаться.
Карина сидела, завернувшись в клетчатый плед, и смотрела, как Андрей натягивает форму. Он двигался медленно, с каким-то почти священным спокойствием, словно хотел запомнить каждую мелочь — шорох ткани, скрип ремня, запах табака.
— Снова не поешь? — тихо спросила она. — Тебе нужно позавтракать, любимый.
Он усмехнулся, застёгивая ремень, и достал свой “Винстон”.
— У нас там кормят.
— Кормят… — повторила Карина, чувствуя, как где-то под сердцем сжимается что-то живое.
Она знала. Женщины всегда знают.
Это не командировка. Это билет в одну сторону.
Второе задание — у таких редко бывает третье.
Андрей подошёл, коснулся её щеки — пах железом, сигаретой и дорогой.
— Не делай из меня жертву, Карин. Я просто работаю. Ты же понимаешь, кроме меня — никто.
— А я просто жду, — ответила она.
Молчание упало между ними, тяжёлое, как мокрый песок.
Кот Мурзик, подобранный с прошлой командировки, прыгнул на подоконник и толкнул горшок с орхидеей. Земля высыпалась на пол, как символ того, что уже не вернуть.
Андрей достал из кармана маленький крестик на чёрной нитке — потёртый, с трещинкой.
— Возьми. На удачу. Верну, когда приеду.
Карина посмотрела на него и вдруг спросила:
— А если не приедешь?
Он замер. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, что появляется у людей, которые уже всё решили.
— Тогда считай, что просто задержался.
Он подошёл ближе, шепнул:
— Передай письмо Арине. В комоде. Когда придёт время. И, пожалуйста, не разговаривай с ней до этого. Я не хочу, чтобы она всё знала.
Карина кивнула, не в силах произнести ни слова.
— Позаботься о папе, — добавил он. — Я люблю тебя. Вернусь — поженимся. Жаль, вчера не получилось, зуб болел. Всё ещё болит.
Когда дверь за ним закрылась, Карина долго стояла у окна.
По её щекам текли слёзы, а во дворе уже ревел мотор.
Дождь капал, смешиваясь с грязью и дымом.
И в воздухе ещё долго стоял запах кофе, сигарет и железа — запах прощания, которое не назвали прощанием.